<< Главная страница

Булат Окуджава. Зал ожидания



Стихи

Издательство "ДЕКОМ"
Нижний Новгород
1996
OCR Евсей Зельдин


В новой книге замечательного поэта и прозаика Булата Окуджавы впервые публикуются поизведения, написанные в 1990 - 1995 гг., а также - не издававшиеся стихи предыдущих лет.

Нынче я живу отшельником
меж осинником и ельником,
сын безделья и труда.
И мои телохранители --
не друзья и не родители --
солнце, воздух и вода.

* * *
Понедельник, после вторник,
среда тоже...
Тот начальник, этот дворник --
рожа к роже.
Четверг, пятница, суббота,
воскресенье...
Кому честь, кому работа,
мне спасенье.
Кликну мальчиков с Арбата,
что живые.
Они все свои ребята,
золотые.
Пойдем к Зине, пойдем к Саше,
пойдем к Насте...
Это барышни все наши --
с ними счастье.

* * *
Часики бьют так задумчиво,
медленно, не торопясь.
И в ожидании лучшего
жилка на лбу напряглась.

Но понимаю, естественно,
счастья желая себе,
сложится все соответственно
вере, слезам и судьбе.

* * *
Я горой за сюжетную прозу,
за красотку, что высадит розу
под окошком, у самых дверей.
Она холит ее, поливает,
поливает, как будто справляет
день рождения розы своей.

Распускается каждая ветка.
А потом появляется некто
неизвестно зачем, почему.
Выбрав время и место, и позу,
наша барышня красную розу,
розу красную дарит ему.

Дверь распахнута. Пропасть разверста.
Все там есть, и всему там есть место:
и любви, и войне, и суме...
И бушует житейское море,
и спасается кто-то от горя,
но стреляется кто-то во тьме.

К сожалению, все отцветает.
Наша жизнь - она тоже ведь тает
и всегда невпопад, как на грех.
Даже если решенье не близко,
все зависит от степени риска,
от таланта зависит успех.
Не ищите сюжеты в комоде,
а ищите сюжеты в природе.
Без сюжетов и прозы-то нет.
Ведь бывает, что все под рукою:
и идеи, и мысли - рекою,
даже деньги...
Но нужен сюжет.
* * *
Дальний звук городского романса,
несмотря на январь и мороз.
Юность кончилась. Голос сломался.
Все не в шутку уже, а всерьез.

* * *
Возражение - не спор,
лишь желанье потасовки.
Это темный коридор,
где укрыты мышеловки.
Идиоту без сноровки
не везет в нем с давних пор:
чем внушительнее вздор,
тем мучительней уловки.

* * *

Кабы ведать о том, кабы знать
чем дышать, на кого опереться!..
Перед вами - пустая тетрадь,
с ней еще предстоит натерпеться.

* * *

Р. Рождественскому
Пока еще жизнь не погасла,
сверкнув, не исчезла во мгле...
Как было бы все распрекрасно
на этой зеленой земле,
когда бы не грязные лапы,
неправый вершащие суд,
не бранные крики, не залпы,
не слезы, что речкой текут!

* * *

Если б можно было тихо умереть:
без болячек, не сказав ни слова;
на леса и горы посмотреть,
удивиться жизни, и... готово.

* * *

Проснется ворон молодой
и, глаз уставив золотой,
в оконное стекло подышит
и, разорив свое крыло,
достанет вечное перо
и что-то вечное напишет.

* * *
Наша жизнь - это зал ожидания
от младенчества и до седин.
Сколько всяких наук выживания,
а исход непременно один.

* * *
...И ты, который так угрюм, и ты, что праздничен. Вы оба.
Мы стали братьями давно, мы все теперь родня до гроба.
И тот, что в облачке витает, и тот - в подвальном этаже,
нам не в чем упрекать друг друга, делить нам нечего уже.

Пустые лозунги любви из года в год теряют цену,
хоть посиней до хрипоты, хоть бейся головой о стену.
Они слабы и бесполезны, как на последнем вираже,
и мы уж не спешим друг к другу: спешить нам незачем уже.

Но если жив еще в глазах божественный сигнал надежды,
подобный шепоту листвы - необъяснимый, вечный, нежный,
но если на сердце тревожно, но если горько на душе,
рискнет ли кто сказать, что нынче терять нам нечего уже?

* * *
Ст. Рассадину
Мой мальчик, нанося обиды,
о чем заботятся враги?
Чтоб ты не выполз недобитым,
на их нарвавшись кулаки.

Мой мальчик, но - верны и строги -
о чем заботятся друзья?
Чтоб не нашел ты к ним дороги,
свои тревоги пронося.

И все-таки, людьми ученый,
еще задолго до седин,
рванешь рубаху обреченно,
едва останешься один.

И вот тогда-то, одинокий,
как в зоне вечной мерзлоты,
поймешь, что все, как ты, двуноги,
и все изранены, как ты.

* * *

БОЛЬШАЯ ПЕРЕМЕНА
(школьная песенка)
Долгий звонок соловьем пропоет в тишине,
всем школярам перемену в судьбе обещая.
Может, затем, чтоб напомнить тебе обо мне,
Перемена
приходит
большая.
Утро и ночь проплывают за нашим окном.
Хлеб и любовь неразлучными ходят по кругу.
Долгий звонок... Мы не раз еще вспомним о нем, выходя
на свиданье
друг к другу.
Время не ждет. Где-то замерли те соловьи.
Годы идут. Забываются школьные стены.
Но до конца... Это, видимо, в нашей крови
ожиданье
большой
перемены.

* * *
Д. Самойлову
На углу у гастронома,
на стеченье мостовых
как два древних астронома --
два печальных постовых.

Что ж вы дремлете, ребята?!
Собирайте-ка отряд:
возле самого Арбата
снова в Пушкина палят.

Похудевший и небритый,
приложась щекой к земле,
он опять лежит убитый
с грустной думой на челе.

Пистолет старинный рядом,
весь сюртук уже в крови,
где-то, за потухшим взглядом -
крик надежды и любви.

Пушкин, Пушкин, счет обидам -
очень грустная статья.
Но неужто быть убитым --
привилегия твоя?

Пистолет стреляет прямо,
да молва спешит в обход...
Ах, ни бронза и ни мрамор
не спасают от забот.

И опять невежда скромный
выбегает на Тверской
и огромный перст погромный
водружает над Москвой.

И опять над постаментом
торопливым инструментом
воздвигают монумент,
как эпохи документ.

* * *
Ребята, нас вновь обманули,
опять не туда завели.
Мы только всей грудью вздохнули,
да выдохнуть вновь не смогли.

Мы только всей грудью вздохнули
и по сердцу выбрали путь,
и спины едва разогнули,
да надо их снова согнуть.

Ребята, нас предали снова,
и дело как будто к зиме,
и правды короткое слово
летает, как голубь во тьме.

* * *
Мой брат по перьям и бумаге,
одной мы связаны судьбой.
Зачем соперничать в отваге?
Мы не соперники с тобой.

Мы оба к сей земле пристрастны,
к ней наши помыслы спешат,
а кто из нас с тобой прекрасней -
пусть Бог и Время разрешат.

* * *
Воспитанным кровавою судьбой
так дорого признание земное!
Наука посмеяться над собой
среди других наук - дитя дурное:

она не в моде нынче, не в чести,
как будто бы сулит одни мытарства...
А между тем, чтоб честь свою спасти,
не отыскать надежнее лекарства.

* * *
Я живу в ожидании краха,
унижений и новых утрат.
Я, рожденный в империи страха,
даже празднествам светлым не рад.

Все кончается на полуслове
раз, наверное, сорок на дню...
Я, рожденный в империи крови,
и своей-то уже не ценю.

* * *
Дома лучше (что скрывать?),
чем на площади холодной:
здесь хоть стулья да кровать --
там всего лишь флаг бесплодный.

Здесь, хоть беден, хоть богат,
остаюсь самим собою.
Здесь я - барин, там - солдат
и разлука за спиною.

* * *
Красный снегирь на июньском суку-
шарфик на горлышке.
Перемолоть соберусь на муку
хлебные зернышки.

И из муки, из крупитчатой той,
выпеку, сделаю
крендель крылатый, батон золотой,
булочку белую.

Или похвастаюсь перед тобой
долею тяжкою:
потом и болью, соленой судьбой,
горькой черняшкою.

А уж потом погляжу между строк
(так, от безделия),
как они лягут тебе на зубок,
эти изделия.

* * *
Корабль нашей жизни
приближается к пристани,
и райская роща
все яснее видна.
Чем больше страдаем,
тем ближе мы к истине,
но чем ближе мы к истине,
тем все дальше она.

* * *
ПАМЯТИ БОРИСА ЧИЧИБАБИНА

Ускользнул от нас Борис.
А какой он был прекрасный!
Над судьбою мы не властны,
хоть борись - хоть не борись.

И глядит издалека,
улыбается и плачет...
Время ничего не значит.
Перед ним - века, века .

* * *
УТРО

Погас на Масловке фонарь
и дремлет, остывая.
Сменил страничку календарь
под нервный вскрик трамвая.

Растаяла ночная мгла,
и утро заклубилось...
Собака в комнату вошла
с надеждою на милость.

* * *
Смилуйся, быстрое Время,
бег свой жестокий умерь.
Не по плечу это бремя,
бремя тревог и потерь.

Будь милосердней и мягче,
не окружай меня злом.
Вон уж и Лета маячит
прямо за ближним углом.

Плакать и каяться поздно.
Тропка на берег крута.
Там неприступно и грозно
райские смотрят врата.

Не пригодилась корона,
тщетною вышла пальба...
И на весле у Харона
замерли жизнь и судьба.

* * *
Арбата больше нет: растаял, словно
свеченька,
весь вытек, будто реченька; осталась
только Сретенка.
Ах, Сретенка, Сретенка, ты хоть не спеши:
надо, чтоб хоть что-нибудь осталось
для души!

* * *
Раз и два.
Нынче ты одна, Маруся, в доме голова.
Раз, два, три.
Ничего, что денег мало, - в поле собери.

Раз и два.
Ты одна, моя Маруся, в доме голова.
Раз, два, три.
Ничего, что горя много, - плюнь и разотри.

* * *
Мой дом под крышей черепичной
назло надменности столичной
стоит отдельно на горе.
И я живу в нем одиноко
по воле возраста и рока,
как мышь апрельская в норе.

Ведь с точки зрения вселенной
я мышь и есть, я блик мгновенный,
я просто жизни краткий вздох...
Да, с точки зрения природы
ну что - моя судьба и годы?
Нечаянный переполох...

* * *
Становлюсь сентиментальным.
В моем облике печальном
что-то есть от поздних рощ,
по которым с перебором
ходит ветер, по которым
шелестит осенний дождь.

Лист моей щеки коснется,
как прохладная ладонь,
и минувший век проснется --
весь - надежда и огонь.

Пред его закрытой дверью
подымаюсь на носки,
будто помню, будто верю,
будто млею от тоски...

* * *
Силуэт мой будничный хмурится, сутулится,
музыка забытая снова душу рвет.
Танго моей юности на киевской улице.
Мартовская оттепель. Девяностый год.

* * *
Что есть полоски бересты,
разбросанные перед нами?
Они - как чистые листы,
украшенные письменами.

Из тех рисунков и значков
к нам, в нашу жизнь, под наши своды
врывается из тьмы веков
исповедальный крик природы.

Непраздным опытом полна,
она тот крик в листы заносит,
и что-то все твердит она:
предупреждает или просит?

* * *
Тщеславие нас всех подогревает.
Пока ж никто и не подозревает,
как мы полны тщеславием своим,
давайте в скромных позах постоим.

А это значит: не боксер на ринге,
не заводила - оторви да брось,
а глазки в пол, а ручки на ширинке,
а пятки вместе, а носочки врозь.

И вот тогда удача улыбнется,
тогда и постреляем по своим.
Кто рвется к власти - всласть ее нажрется...
А нынче в скромных позах постоим.

* * *
ОБОЛЬЩЕНИЕ

В старинном зеркале стенном, потрескавшемся, тускловатом,
хлебнувший всякого с лихвой, я выгляжу аристократом
и млею, и горжусь собою, и с укоризною гляжу
на соплеменников ничтожных - сожителей по этажу.

Какие жалкие у них телодвижения и лица!
Не то что гордый профиль мой, достойный с вечностию слиться.
Какие подлые повадки и ухищрения у них!
Не то что зов фортуны сладкий и торжество надежд моих.

Знать, высший смысл в моей судьбе златые предсказали трубы...
Вот так я мыслю о себе, надменно поджимая губы,
и так с надеждою слепою в стекло туманное гляжусь,
пока холопской пятернею к щеке своей не прикоснусь.

* * *
Малиновка свистнет и тут же замрет,
как будто я должен без слов догадаться,
что значит все это и что меня ждет,
куда мне идти и чего мне бояться.

Напрасных надежд долгожданный канун.
Березовый лист на лету бронзовеет.
Уж поздно. Никто никого не заменит...
Лишь долгое эхо оборванных струн.

* * *
Меня удручают размеры страны проживания.
Я с детства, представьте, гордился отчизной такой.
Не знаю, как вам, но теперь мне милей и желаннее
мой дом, мои книги и мир, и любовь, и покой.

А то ведь послушать: хмельное, орущее, дикое,
одетое в бархат и в золото, в прах и рванье --
гордится величьем! И все-таки слово "великое"
относится больше к размерам, чем к сути ее.

Пространство меня удручает, влечет, настораживает,
оно - как посулы слепому на шатком крыльце:
то белое, красное, серое, то вдруг оранжевое,
а то голубое... но черное в самом конце.

* * *
Сегодня утром уж в который раз
я не проснулся - я родился снова...
Да здравствуют живущие средь нас
и свет в окне, и музыка, и слово!

История, перечь ей - не перечь,
сама себе хозяйка и опора...
Да здравствует, кто сможет уберечь
ее труды от суетного вздора!

Да, не на всех нисходит благодать,
не всем благоприятствует теченье...
Да здравствует, кто может разгадать
не жизни цель, а свет предназначенья!

* * *
В АЛЬБОМ

И. Лиснянской
Что нам досталось, Инна,
как поглядеть окрест?
Прекрасная картина
сомнительных торжеств,
поверженные храмы
и вера в светлый день,
тревожный шепот мамы,
и Арарата тень.

А что осталось, Инна,
как поглядеть вокруг?
Бескрайняя равнина
и взмах родимых рук,
и робкие надежды,
что не подбит итог,
что жизнь течет, как прежде,
хоть и слезой со щек.

* * *
Вымирает мое поколение,
собралось у двери выходной.
То ли нету уже вдохновения,
то ли нету надежд. Ни одной.
* * *
Вот Тюрингии столица.
Нам бы в ней повеселиться!..
И проследовали.
В этом городе зеленом
Александр с Наполеоном
все беседовали.

Два тирана, два кумира,
разделившие полмира.
Им прислуживали.
А они - про то и это,
то есть знание предмета
обнаруживали.

Вот и мы пивцо гоняем,
но одно лишь вспоминаем:
годы проклятые.
Не щадя ни слов, ни пыла,
лишь о том, что с нами было,
словно чокнутые.

* * *
Мгновенна нашей жизни повесть,
такой короткий промежуток,
шажок, и мы уже не те...
Но совесть, совесть, совесть, совесть
в любом отрезке наших суток,
хотя она и предрассудок,
должна храниться в чистоте.

За это, что ни говорите,
чтоб все сложилось справедливо,
как суждено, от А до Я,
платите, милые, платите
без громких слов и без надрыва,
по воле страстного порыва,
ни слез, ни сердца не тая.

* * *
Вот постарел, и стало холодно, и стало тихо
на земле.
Не то чтоб шум житейский кончился и крики
сгинули во мгле.
Нет-нет, и крики продолжаются, и розы
красные в соку,
и солнце жжет... А мне вот холодно - никак
согреться не могу.

* * *
ОТЪЕЗД

Владимиру Спивакову
С Моцартом мы уезжаем из Зальцбурга.
Бричка вместительна. Лошади в масть.
Жизнь моя, как перезревшее яблоко,
тянется к теплой землице припасть.

Ну а попутчик мой, этот молоденький,
радостных слез не стирает с лица.
Что ему думать про век свой коротенький?
Он лишь про музыку, чтоб до конца.

Времени не остается на проводы...
Да неужели уже не нужны
слезы, что были недаром ведь пролиты,
крылья, что были не зря ведь даны?

Ну а попутчик мой ручкою нервною
машет и машет фортуне своей,
нотку одну лишь нащупает верную --
и заливается, как соловей.

Руки мои на коленях покоятся,
вздох безнадежный густеет в груди:
там, за спиной, - "До свиданья, околица!"...
И ничего, ничего впереди.

Ну а попутчик мой, божеской выпечки,
не покладая стараний своих,
то он на флейточке, то он на скрипочке,
то на валторне поет за двоих.

* * *
Тянется жизни моей карнавал.
Счет подведен, а он тянется, тянется.
Все совершилось, чего и не ждал.
Что же достанется? Что же останется?

Всякая жизнь на земле - волшебство.
Болью земли своей страждем и мучимся,
а вот соседа любить своего
все не научимся, все не научимся.

Траты души не покрыть серебром.
Все, что случается, скоро кончается.
Зло, как и встарь, верховодит добром...
Впору отчаяться, впору отчаяться.

Всех и надежд-то на малую горсть,
и потому, знать, во тьме он и мечется,
гордый и горький, и острый как гвоздь,
карий и страждущий глаз человечества.

* * *
НОВАЯ АНГЛИЯ

Оле

Новая Англия. Старая песенка. Дождь. И овсяной лепешки
похрустыванье.
И по траве неизвестного хищника след.
Что-то во всем вашем, ваше величество, облике
неповторимое, грустное,
что-то такое, чему и названия нет.

Времечко, что ли, еще непривычное, облачко,
слишком уж низко бредущее,
образ ли жизни, рожденный цветком луговым?
Или вам видится, ваше величество,
непредсказуемым ваше грядущее,
или минувшее видится вам роковым?

Кто его знает, что завтра отыщется. Может, случится
надежд увеличится.
Кто потеряет, а кто непременно найдет.
Новая Англия. Старая песенка. Что ж тут поделаешь,
ваше величество:
что предназначено, то и стоит у ворот.

* * *
Вот какое нынче время --
все в проклятьях и в дыму
потому и рифма "бремя"
соответствует ему.

* * *
Давайте чашу высечем хрустальную
из голубого хрусталя
под музыку резца печальную
в честь ловких пальцев кустаря.

Давайте позабудем дерзость вздорную
на диком береге своем;
на чашу глядя ту, на рукотворную,
иные дали воспоем.

В который раз не зря ж мы души подняли
и речь о правде завели...
На свете нет заботы благороднее,
чем украшение земли.

Она нам всем - и первый крик, и матушка,
да и последнее жилье.
Ах, только б ни кровинушки, ни пятнышка
вовеки на челе ее!

* * *
На почве страха и тоски
рождаются в башке химеры.
Я трачу чистые листы,
изображая их манеры.

Срисовываю их с себя,
гляжу на них пугливым оком,
как, издеваясь и сопя,
они бесчинствуют под боком.

И искаженный профиль мой
со стороны всего виднее...
Пожалуй, не найти бледнее
перед сумою и тюрьмой.

* * *
ПЕРЕД ВИТРИНОЙ

Вот дурацкий манекен, расточающий улыбки.
Я гляжу через стекло. Он глядит поверх меня.
У него большая жизнь, у меня ж - одни ошибки...
Дайте мне хоть передышку и крылатого коня!

У него такой успех! Мне подобное не снится.
Вокруг барышни толпятся, и милиция свистит.
У него - почти что все, он - почти что заграница,
а с меня ведь время спросит и, конечно, не простит.

Мой отец погиб в тюрьме. Мама долго просидела.
Я сражался на войне, потому что верил в сны.
Жизнь меня не берегла и шпыняла то и дело.
Может, я бы стал поэтом, если б не было войны.

У меня медаль в столе. Я почти что был героем.
Манекены без медалей, а одеты хоть куда.
Я солдатом спину гнул, а они не ходят строем,
улыбаются вальяжно, как большие господа.

Правда, я еще могу ничему не удивляться,
выпить кружечку, другую, подскользнуться на бегу.
Манекены же должны днем и ночью улыбаться
и не могут удержаться. Никогда. А я могу.

Так чего же я стою перед этою витриной
и, открывши рот, смотрю на дурацкий силуэт?
Впрочем, мне держать ответ и туда идти с повинной,
где кончается дорога... А с него и спросу нет.

* * *
Весь в туманах житухи вчерашней
все надеясь: авось, как-нибудь --
вот и дожил до утренних кашлей,
разрывающих разум и грудь.

И, хрипя от проклятой одышки,
поминая минувшую стать,
не берусь за серьезные книжки:
все боюсь не успеть дочитать.

Добрый доктор, соври на прощанье.
Видишь, как к твоей ручке приник?
Вдруг поверю в твои обещанья
хоть на день, хоть на час, хоть на миг.

Раб ничтожный, взыскующий града,
перед тем, как ладошки сложить,
вдруг поверю, что ложь твоя - правда
и еще суждено мне пожить.

* * *
Ю. Мориц
Среди стерни и незабудок
не нами выбрана стезя,
и родина - есть предрассудок,
который победить нельзя.

* * *
В. Некрасову
Мы стоим с тобой в обнимку возле Сены,
как статисты в глубине парижской сцены,
очень скромно, натурально, без прикрас...
Что-то вечное проходит мимо нас.

Расстаемся мы, где надо и не надо --
на вокзалах и в окопах Сталинграда
на минутку и на веки, и не раз...
Что-то вечное проходит мимо нас.

* * *
Впереди идет сержант.
На груди лиловый бант.
А в глазах его печальных --
и надежда и талант.

Он не любит воевать.
Он не хочет убивать.
Он ничьи не может жизни
у природы воровать.

А за ним идет солдат
не высок, не бородат.
Он такому командиру
и признателен, и рад.

У него в дому жена.
Не нужна ему война.
А уж если разобраться,
то кому она нужна?

Эти двое - просто сон
в обрамлении погон,
исключение из правил,
а не норма, не закон.

А у прочих все не так:
все вояки из вояк,
а с вояками такими
уцелеть нельзя никак.

* * *
ШЕСТИДЕСЯТНИКИ ВАРШАВЫ

Шестидесятники Варшавы,
что вас заботило всегда;
не призрак злата или славы,
а боль родимого гнезда.

И не по воле чьей-то барской
запоминали, кто как мог,
и Яцка баритон бунтарский,
и Виктора тревожный слог.

И в круговерти той безбрежной
внимали все наперечет,
что Витольд вымолвит с надеждой,
что Адам пылко изречет.

Как души жгло от черной хвори!
Но как звенели голоса!
И все мешалось в этом хоре
и предвещало чудеса.

Конечно, время все итожит:
и боль утрат, и жар забот,
и стало въявь, что быть не может
чудес - а только кровь и пот.

* * *
ПАМЯТИ ЛЬВА ГИНЗБУРГА

Жил, пел, дышал и сочинял,
стихам был предан очень.
Он ничего не начинал,
все так и не закончил.

Жил, пел, ходил, дышал, как все,
покуда время длилось
в своей изменчивой красе...
Потом остановилось.

Как поглядеть со стороны:
пуста тщета усилий.
Но голоса чужой страны
он оживил в России.

Никто не знает, что нужней
да и поймет едва ли...
Но становились мы нежней
и раны зарастали.

Никто не знает, чьей вины
пожаром нас душило...
А может, не было войны?
Будь проклято, что было!

* * *
Пора уже не огорчаться,
что в жизни предстоит прощаться,
что скоро выпадет пора
обняться дружною семьею
мне с вами, вам же всем - со мною,
пред тем, как сгинуть со двора.

* * *
Вот Король уехал на войну. Он Москву покинул.
Иль не ту он карту подобрал, из колоды вынул?
Как же без него теперь Москва, сам он без Москвы?
Ни из сердца не идет она, ни из головы.

А какою видится она из окна теплушки?
Тишина на улочках ее, на западе - пушки.
Распахнулась грустная тетрадь, а запад в огне.
Дворник у парадного крыльца, словно свет в окне.

До чего ж кровавая война! Нет ее кровавей.
Но, покуда он бежит, хрипя о своей державе,
перед ним - лишь мамины глаза да судьба его,
дворик детства, крашеная дверь... Больше ничего.

* * *

Ничего, что поздняя поверка.
Все, что заработал, то твое.
Жалко лишь, что родина померкла,
что бы там ни пели про нее.

* * *
СВАДЕБНОЕ ФОТО

Памяти Ольги Окуджава
и Галактиона Табидзе
Тетя Оля, ты - уже история:
нет тебя - ты только лишь была.
Вот твоя ромашка, та, которая
из твоей могилки проросла.

Вот поэт, тогда тебя любивший,
муж хмельной - небесное дитя,
сам былой, из той печали бывшей,
из того свинцового житья.

А на фото свадебном, на тусклом,
ты еще не знаешь ничего:
ни про пулю меж Орлом и Курском,
ни про слезы тайные его.

Вот и восседаешь рядом тихо
у не страшных, у входных дверей,
словно маленькая олениха,
не слыхавшая про егерей.

* * *
ПАМЯТИ АЛЕСЯ АДАМОВИЧА

Старость - явление не возрастное.
То ли итог поединка с судьбой,
то ли, быть может, предчувствие злое,
то ли сведение счетов с собой.

И ни один златоустый потомок
не извлечет вдохновенно на свет
из отдаленных ли, близких потемок
то, чего не было вовсе и нет.

Вот и дочитана сладкая книжка,
долгие годы в одно сведены,
и замирает обложка, как крышка,
с обозначением точной цены.

* * *
Был Лондон предо мной. А нынче вновь все то же.
Был Лондон предо мной и чистое крыльцо.
Был Лондон предо мной. А нынче - дрожь по коже,
и родины больной родимое лицо.

* * *
Мне русские милы из давней прозы
и в пушкинских стихах.
Мне по сердцу их лень и смех, и слезы,
и горечь на устах.

Когда они сидят на кухне старой
во власти странных дум,
их горький рок, подзвученный гитарой,
насмешлив и угрюм.

Когда толпа внизу кричит и стонет,
что - гордый ум и честь?
Их мало так, что ничего не стоит
по пальцам перечесть.

Мне по сердцу их вера и терпенье,
неверие и раж...
Кто знал, что будет страшным пробужденье
и за окном пейзаж?

Что ж, век иной. Развеяны все мифы.
Повержены умы.
Куда ни посмотреть - все "скифы, скифы, скифы.
Их тьмы и тьмы, и тьмы".

И с грустью озираю землю эту,
где злоба и пальба,
мне кажется, что русских вовсе нету,
а вместо них - толпа.

Я знаю этот мир не понаслышке:
я из него пророс,
и за его утраты и излишки
с меня сегодня спрос.

* * *
Резо Габриадзе
А вот Резо - король марионеток, --
чей тонок вкус и каждый палец меток.
Марионетки из его ребра.
В них много и насмешки и добра.

И нами управляет Провиденье,
хоть ниточек и скрыта череда...
Но как похожи мы! Вот совпаденье!..

Не обольщайтесь волей, господа!

* * *
ПАМЯТИ ДАВИДА САМОЙЛОВА
Что происходит под нашими крышами,
в наших сердцах, средь своих и чужих?
Вижу потомка я профиль возвышенный
и удивленье в глазах голубых.

Да, мы старались, да вот пригодится ли
наше старанье на все времена?
Дезик, мне дороги наши традиции:
верность, виктория, вобла, война,
воля, восторг, вероятность везения,
все, что угасло, как детские сны...
Да не померкнут в лукавом забвении
гении нашей кровавой вины!

И, растворяясь по капельке в воздухе,
может, когда-нибудь выйдут на свет
сладость раскаянья, слезы и отзвуки боли,
которым названия нет.

* * *
Теперь уж снега не оставят,
теперь уж они навсегда,
и летние бредни растают
в морозном пару навсегда.

Тот замысел первоначальный
потухнет, отброшенный вспять,
и вы вашей ручкой печальной
не сможете грядку вскопать.

Не будет ни киндзы, ни лука.
Повянут, взойти не успев...
И эта вселенская мука
страшнее, чем ярость и гнев.

Как это не к месту, некстати:
апрель, а земля в серебре!
Вы только вглядитесь, представьте,
что значим мы в этой игре?

В январские шубы одеться?
Все вспомнить и вновь повторить?.
Когда бы хоть облик гвардейца,
так было б о чем говорить.

Но вам не поможет оковы
разбить до скончания лет
мой праведный, мой бестолковый,
беспомощный мой силуэт.

* * *
Лицо у завистника серое с желтым оттенком,
поэтому он благодарен житейским потемкам,
где цвет этот странный как будто размазан по стенкам,
ну чтоб поприличнее, что ли, пробиться к потомкам...

* * *
Пока он писал о России,
не мысля потрафить себе,
его два крыла возносили,
два праведных знака в судьбе.

Когда же он стал "патриотом"
и вдруг загордился собой,
он думал, что слился с народом,
а вышло - смешался с толпой.

* * *
Я в раю, где уют и улыбки,
и поклоны, и снова уют,
где не бьют за былые ошибки --
за мытарства хвалу воздают.

Как легко мне прощенье досталось!
Так, без пропуска, так, налегке...
То ли стража у врат зазевалась,
то ли шторм был на Стиксе-реке,
то ли стар тот Харон в своей лодке,
то ли пьян как трактирный лакей...

"Это хто ж там, пугливый и кроткий?
Не тушуйся, все будет о'кей.
Не преминем до места доставить,
в этом я побожиться могу...
Но придется гитару оставить
в бывшей жизни, на том берегу.
И претензии к бывшему миру,
и дорогу обратно домой..."

И сулил мне то арфу, то лиру,
то свирель с золотою каймой.

Но заласканный сладостным бредом,
дней былых позабыть не могу:
то ли продал кого, то ли предал,
то ли выдал на том берегу.

* * *
Украшение жизни моей:
засыпающих птиц перепалка,
роза, сумерки, шелест ветвей
и аллеи Саксонского парка.
И не горечь за прошлые дни,
за нехватку любови и ласки...
Все уходит: и боль, и огни,
и недолгий мой полдень варшавский.

* * *

МНЕНИЕ ПАНА ОЛЬБРЫХСКОГО

Русские принесли Польше много зла,
и я их язык презираю...
Анонимная записка из зала

"Язык не виноват, - заметил пан Ольбрыхский, --
все создает его неповторимый лик:
базарной болтовни обсевки и огрызки,
и дружеский бубнеж, и строки вечных книг.

Сливаются в одно слова и подголоски,
и не в чем упрекать Варшаву и Москву...
Виновен не язык, а подлый дух холопский --
варшавский ли, московский - в отравленном мозгу.

Когда огонь вражды безжалостней и круче,
и нож дрожит в руке, и в прорезь смотрит глаз,
при чем же здесь язык,
великий и могучий,
вместилище любви и до и после нас?"

* * *
Лучше безумствовать в черной тоске,
чем от прохожих глаза свои прятать.
Лучше в Варшаве грустить по Москве,
чем на Арбате по прошлому плакать...

* * *
Не пробуй этот мед: в нем ложка дегтя.
Чего не заработал - не проси.
Не плюй в колодец. Не кичись. До локтя
всего вершок - попробуй укуси.

Час утренний - делам, любви - вечерний,
раздумьям - осень, бодрости - зима...
Весь мир устроен из ограничений,
чтобы от счастья не сойти с ума.

* * *
Поверившие в сны крамольные,
владельцы злата и оков,
наверно, что-то проворонили
во тьме растаявших веков.

И как узнать, что там за окнами?
Какой у времени расчет?
Лишь дрожь в душе, и плечи согнуты,
и слезы едкие - со щек.

Но эти поздние рыдания
нас убеждают неспроста,
что вечный мир спасут страдания,
а не любовь и красота.

* * *
Пока от вранья не отвыкнем
традиции древней назло,
покуда не всхлипнем, не вскрикнем:
куда это нас занесло?!

Пока покаянного слова
не выдохнет впалая грудь,
придется нам снова и снова
холопскую лямку тянуть.

* * *
В КАРЕТЕ ПРОШЛОГО

1
В карету прошлого сажусь. Друзья в восторге.
Окрестный люд весь двор заполонил.
Тюльпаны в гривах вороной четверки,
и розу кучер к шляпе прицепил.
С улыбкою я слышу из-за шторки
ликующий шумок скороговорки...
Не понимаю: чем я угодил?
Как будто хлынул свет во все каморки,
которыми кишат еще задворки,
как прошлого неповторимый жест...
Не понимаю сути сих торжеств.

2
Я что хочу? В минувший век пробраться.
Быть может, там - секреты бытия,
что так бездарно в канувшем таятся
и без которых нынче жалок я.
Вот и рискую. А куда деваться?
И обойдусь, такое может статься,
без ваших правд и вашего вранья.
Как просто все! Чего же тут бояться?
И визы ведь не нужно добиваться
и всяких циркуляров, и словес,
пожалованных будто бы с небес.

3
Мы трогаемся. Тут же ироничный,
глумливый хор арбатский слышен вслед.
Как понимать? На мне костюм приличный,
не под судом, долгов как будто нет.
Я здесь рожден, я баловень столичный,
к мытарствам и к хуле давно привычный...
Не понимаю: чем я застю свет?
Кому мешает мой поступок личный?
Чей шепоток несется фанатичный,
что мне, мол, не уехать далеко?..
Не понимаю: едется легко.

4
Откинувшись, я еду по бульварам,
Пречистенке, Никитской и Сенной.
Вот дворник с запотевшим самоваром,
а вот субботний митинг у пивной,
где некто норовит надраться даром.
Его городовой порочит с жаром,
а барышня обходит стороной.
Попахивает анекдотцем старым
с папашей-недотепой и гусаром...
И в этот водевильный ералаш
въезжает мой стерильный экипаж.

5
Стоит июль безветренный и знойный,
на козлах кучер головой поник,
Мясницкою плетется скот убойный
(народ не только баснями велик).
Виновного в тюрьму ведет конвойный,
и оба лучшей участи достойны,
но каждый к этой участи привык.
Прошла война, грядут другие войны,
их воспевает бардов хор нестройный,
героев прославляя имена
все те же, что и в наши времена.

6
Минувшее мне мнится водевильным,
крикливым, как пасхальное яйцо,
под ярмарочным гримом, под обильным,
лубочное блестит его лицо.
Потряхивая бутафорским, пыльным
отрепьем то военным, то цивильным,
комедиант взбегает на крыльцо
и голосом глухим и замогильным
с каким-то придыханием бессильным
вещает вздор, сивухою томим...
Минувшее мне видится таким.

7
И все-таки я навзничь пораженным
не падаю. Не проявляю прыть.
На всем пути, в былое протяженном,
Америки, я вижу, не открыть.
И не каким-то городским пижоном,
а путником, в раздумья погруженным,
я продолжаю потихоньку плыть;
все тем же завсегдатаем прожженным,
картинками из быта окруженным...
Кого-то, знать, их правда потрясла,
но не меня. Я не из их числа.

8
И вижу, ба, знакомые все лица
и речи, и грехи из года в год!
В одежке, может, малая крупица
нас различает - прочее не в счет.
Так стоило ли в даль сию тащиться,
чтоб выведать, в чем разница таится?
Уж эта ловля блох из рода в род!..
Куда течешь, ленивая столица?
Успел уже и кучер притомиться:
он в этом разбирается весьма,
хоть не учил ни счета, ни письма.

9
Отбив бока и с привкусом отравы
во рту, я поздно начал понимать:
для поисков мифической державы
вояжи ни к чему предпринимать:
итоги их, как водится, лукавы,
а за пределы выходить заставы --
ну разве что суставы поразмять.
Дворовые пророчества, вы правы:
я жертвой пал совсем пустой забавы,
с которой с детства кем --то связан был..
Движение я переоценил!

10
"Дай Бог", - я говорил и клялся Богом,
"Бог с ним", - врага прощая, говорил
так, буднично и невысоким слогом,
так, между дел, без неба и без крыл.
Я был воспитан в атеизме строгом.
Перед церковным не вздыхал порогом,
но то, что я в вояже том открыл,
скитаясь по минувшего дорогам,
заставило подумать вдруг о многом.
Не лишним был раздумий тех итог:
пусть Бога нет, но что же значит Бог?

11
Гармония материи и духа?
Слияние мечты и бытия?
Пока во мне все это зреет глухо,
я глух и нем, и неразумен я.
Лишь шум толпы влетает в оба уха.
И как тут быть? Несовершенство слуха?
А прозорливость гордая моя?
Как шепоток, когда в гортани сухо,
как в просторечьи говорят: "непруха"...
А Бог, на все взирающий в тиши, --
гармония пространства и души.

12
Скорей назад, покуда вечер поздний
движенья моего не перекрыл!
И там и здесь - одни и те же козни,
добро и зло, и пагубность чернил,
кровавой сечи шум и запах розни,
хотя неумолимей и серьезней,
но тот же, тот же, что и прежде был...
И всякий день, то знойный, то морозный,
нам предстает судьбою нашей грозной.
История нам кажется дурной.
А сами мы?.. А кто тому виной?..

13
И в наши дни, да и в минувшем веке,
как это парадоксом ни зови,
все те же страсти бьются в человеке:
в его мозгу и в жестах, и в крови.
Всех нас ведет путеводитель некий,
он сам приподымает наши веки,
и нас сжигает то огонь любви,
а то страданье о родимом бреге,
то слепота от сытости и неги...
А то вдруг распояшется толпа,
откинув чубчик праздничный со лба.

14
...Чем тягостней кареты продвиженье,
тем кажется напраснее езда.
Печально распалять воображенье,
но расслаблять не стоит повода.
Крушение надежд - не пораженье,
и наших лиц святое выраженье,
авось, не исказится от стыда.
Стакан вина снимает напряженье...
Как сладостно к пенатам возвращенье!
Да не покинем дома своего,
чтоб с нами не случилось ничего.

* * *


ВИНОВАТА ЛИ ЗАПЯТАЯ, или ЕРЕСЬ НЕСЛЫХАННОЙ ПРОСТОТЫ

Кто из поэтов не хочет быть новатором! Особенно в пору, когда для новаторства открыты все пути. И вот уже смелость художественного поиска выражается в демонстративном пренебрежении к знакам препинания: точкам, запятым и т. д. Вероятно, иным кажется: выкорчуй эти проклятые запятые, как сорняки, и стих расцветет, заблагоухает, словно цветок. Итак, ликвидировать запятые - и точка!
Думается мне, "новаторство" подобного рода возникает тогда, когда сказать читателю нечего. И невдомек искателям "суперноваций", что предмет искусства - это не карьер, полезные ископаемые которого могут в какой-то момент иссякнуть совсем. Сила жизни - в ее бесконечной мудрой самообновля-емости. Художник-старатель, обладающий повышенной чуткостью к движению бытия, всегда найдет драгоценные крупицы нового там, где посредственность, стремящаяся к сиюминутному успеху, старается вмиг схватить золотой слиток.
Вот такие мысли возникли у меня при чтении новой книги Булата Окуджавы.
Стихи его как будто просты и непритязательны. Но про него, пожалуй, не скажешь словами нашего гениального современника: "в конце нельзя не впасть, как в ересь, в неслыханную простоту". Мне кажется, Б. Окуджава и начал прямо "с конца", с этой "ереси" и продолжает ей быть верным всегда.
Как-то, когда зашла речь о модном в некоторых кругах постмодернизме, поэт обмолвился: "Термины тут вовсе ни при чем. Главное, чтоб был талант".
В словах его, клянусь, не было ни доли гордыни. Человек он удивительно скромный, и грандиозная слава, похоже, ему даже мешает. С каким смущением воспринимал он приветствия знаменитостей на торжествах по случаю своего 70-летия. Что же до заключительного слова юбиляра, то оно вообще было уникальным. Смущенный, он как бы насильно был вытолкнут бурей юбилея на середину сцены. Поблагодарил всех разом и обронил в заключение: "Простите, но все это мне глубоко чуждо". И виновато развел руками.
Сряд ли случайно книга, вбирающая в себя прежде всего новые произведения, написанные совсем недавно (но также и родившиеся ранее, но не опубликованные пока), начинается стихотворением "Нынче я живу отшельником,/меж осинником и ельником". Так сказать, вдали от мирской суеты, от шума городского...
От шума городского? Позвольте, а как же "Арбат- мой дом"!? Ведь Окуджава издавна сыскал себе известность как поэт города и город его --а это не только Москва, но и Париж, Варшава, Лондон, акварельные образы которых встают со страниц книги,- не подавляет человека. Как тут не вспомнить хотя бы троллейбус, последний, случайный, который, снимает боль, "что скворчонком стучала в виске"?
Да, были времена, когда боль излечивала такая вот поездка. Но, похоже, для нынешних жестких времен нужны новые лекарства. Добрая, человеколюбивая муза Окуджавы посуровела. Словно бы ушла в себя, не видя в окружающем мире той моральной опоры, на которой основывалась раньше. "Ничего, что поздняя поверка./ /Все, что заработал, то твое./Жалко лишь, что родина померкла,/что бы там ни пели про нее". "Ребята, нас предали снова". "Вымирает мое поколение..."
Мотив неизбежного ухода, включение образов античной мифологии (река Стикс, Харон, перевозящий "на ту сторону") усиливают драматическое звучание многих стихов. Трагической силы этот мотив, естественно, достигает в том случае, когда уход незаурядной личности явно преждевремен и связан с обстоятельствами непримиримой борьбы в обществе ("Памяти Алеся Адамовича").
Да, но как все-таки с отшельничеством? И было ли оно, если в прямом, не иносказательном смысле уединившись от друзей, поэт постоянно носит их образы в своем сердце? В новой книге, как и прежде, много стихов "адресных": В. Некрасову и Д. Самойлову, И. Лиснянской и Р. Рождественскому, Ю. Мориц и Б. Чичибабину, пану Ольбрыхскому...
Трезво глядя в глаза суровой правде жизни, лирический герой ни на минуту не может выключиться из атмосферы катастрофического кризиса, охватившего страну.
В книге удивительно сочетаются самые разнообразные жанровые и стилевые разновидности лирики: пейзажная сменяется медитативной, гражданская чередуется с интимной, чеканная четкость афоризма соседствует с мягкой ироничной доверительностью чисто разговорно-бытовых оборотов ("меня удручают размеры страны проживания")...
Я уже обмолвился вначале о том, что немало в книге стихов печальных, связанных с предощущением ухода, смены поколений. Но гораздо больше все-таки других. Тех, в которых находит отражение продесс самоуглубления личности, нарастания нравственной требовательности к себе. Мне кажется, в сфере этой интеллектуальной лирики поэт добивается наибольшего успеха.
Во мне давно уже бродило несогласие с полушутливым высказыванием самого Пушкина о том, что проза требует мысли и мысли, а поэзия, прости господи, должна быть глуповата. Гораздо раньше английский поэт Мэтью Прайор не без ехидства заметил: "Поэзия глупа. В суждении таком/Есть много истины, но не забудь при этом,/ Что не всегда дурак рождается поэтом./Он может быть и просто дураком".
Мысли и мысли требует прежде всего поэзия! Только не формул, не силлогизмов, не скучных назиданий. Результатов исканий духа человеческого, прорывающегося per aspera ad astra ("Сегодня утром уж в который раз", "В старинном зеркале стенном", "Что есть полоски бересты?", "Весь в туманах житухи вчерашней" ). Как, к примеру, не согласиться с поэтом нам, сполна ощутившим "это сладкое слово свобода" - после десятилетий несвободы:

Час утренний--делам, любви--вечерний,
раздумьям--осень, бодрости--зима...
Весь мир устроен из ограничений,
чтобы от счастья не сойти с ума.

Сборник можно назвать книгой поэтических миниатюр, но завершается она неожиданно небольшой поэмой "В карете прошлого". Написанная с изящной непринужденностью, всей своей стилистикой как бы воскрешая мир упорядоченной старины (и этим родственная исторической прозе поэта), она снимает тягостную напряженность раздумий о настоящем. И заставляет примириться с мыслью о том, что другого настоящего нет и, увы, пока быть не может. Тем самым косвенно подтверждается идея ответственности каждого перед другими (соседями по шару земному), но прежде всего перед самим собой, перед своей совестью.
Ну, и в заключение этих кратких заметок еще раз об отшельничестве. Если прочитать открывающее книгу стихотворение повнимательней, то обязательно обратим внимание на такое место: "сын безделья и труда". Ну, насчет безделья - это не главное, хотя как же в России без него? А касательно труда... Как говорится, тут-то собака и зарыта. Вот это как раз то, на что творческая личность просто обречена. А в результате такой, от Бога, внутренней "обреченности" рождаются настоящие творения искусства.
Вадим Баранов



Содержание

"Нынче я живу отшельником...".................... 5
"Понедельник, после вторник..."................... . 6
"Часики бьют так задумчиво..." .................... 7
"Я горой за сюжетную прозу...".................... 8
"К сожалению, все отцветает..."..................... 9
"Дальний звук городского романса "................ 10
"Возражение - не спор..."........................ 11
"Кабы ведать о том, кабы знать...".................. 12
"Пока еще жизнь не погасла...".................... 13
"Если б можно было тихо умереть..."................ 14
"Проснется ворон молодой..."...................... 15
"Наша жизнь - это зал ожидания..."................ 16
"И ты, который так угрюм, и ты, что праздничен. "... 17
"Мой мальчик, нанося обиды...".................... 18
Большая перемена............................... 19
"На углу у гастронома...".......................... 20
"Ребята, нас вновь обманули..." .................... 22
"Мой брат по перьям и бумаге..."................... 23
"Воспитанным кровавою судьбой..."................. 24
"Я живу в ожидании краха..."...................... 25
"Дома лучше (что скрывать?)...".................... 26
"Красный снегирь на июньском суку...".............. 27
"Корабль нашей жизни..."......................... 28
Памяти Бориса Чичибабина....................... 29
Утро.......................................... 30
"Смилуйся, быстрое Время..."...................... 31
"Арбата больше нет: растаял, словно свеченька..."...... 32
"Раз и два...".................................. 33
"Мой дом под крышей черепичной..." ............... 34
"Становлюсь сентиментальным..." .................. 35
"Силуэт мой будничный хмурится..."................ 36
"Что есть полоски бересты..."...................... 37
"Тщеславие нас всех подогревает..."................. 38
Обольщение................................... 39
"Малиновка свистнет и тут же замрет..."............. 40
"Меня удручают размеры страны проживания..."...... 41
"Сегодня утром уж в который раз..."............... 42
В альбом...................................... 43
"Вымирает мое поколение..." ...................... 44
"Вот Тюрингии столица..." ........................ 45
"Мгновенна нашей жизни повесть..."................ 46
"Вот постарел, и стало холодно..." .................. 47
Отъезд........................................ 48
"Тянется жизни моей карнавал..." .................. 50
Новая Англия.................................. 51
"Вот какое нынче время..."........................ 52
"Давайте чашу высечем хрустальную...".............. 53
"На почве страха и тоски...."....................... 54
Перед витриной................................ 55
"Весь в туманах житухи вчерашней..."............... 57
"Среди стерни и незабудок..."...................... 58
"Мы стоим с тобой в обнимку возле Сены...".......... 59
"Впереди идет сержант..."......................... 60
Шестидесятники Варшавы........................ 61
Памяти Льва Гинзбурга........................... 63
"Пора уже не огорчаться..." ....................... 65
"Вот Король уехал на войну. Он Москву покинул..." .... 66
"Ничего, что поздняя поверка..." ................... 67
Свадебное фото................................ 68
Памяти Алеся Адамовича......................... 69
"Был Лондон предо мной. А нынче вновь все то же..." . . 70
"Мне русские милы из давней прозы...".............. 71
"А вот Резо - король марионеток..."................ 73
Памяти Давида Самойлова........................ 74
"Теперь уж снега не оставят..." .................... 75
"Лицо у завистника серое с желтым оттенком..."....... 77
"Пока он писал о России..." ....................... 78
"Я в раю, где уют и улыбки..."..................... 79
"Украшение жизни моей..." ....................... 81
Мнение пана Ольбрыхского....................... 82
"Лучше безумствовать в черной тоске..."............. 83
Не пробуй этот мед: в нем ложка дегтя..."........... 84
"Поверившие в сны крамольные..." ................. 85
"Пока от вранья не отвыкнем...".................... 86
В карете прошлого.............................. 87
В. Баранов. Виновата ли запятая,
или Ересь неслыханной простоты .................. 97







Булат Окуджава. Зал ожидания


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация